Судьба сталкивала Пархавиэля с разными гномами, в том числе и с теми, кто, не жалея ни денег, ни сил, пытался создать вокруг своей весьма заурядной персоны ореол таинственности и страха, воздействовать таким примитивным образом на окружающих ради достижения своих мелких корыстных целей: уважение, подчинение, деньги, карьера.

Карлу не нужно было прикладывать усилий, чтобы его боялись и уважали. Четыре тысячи смен назад за него хорошо постарался пьяный механик, совсем чуть-чуть не докрутив проклятый болт пресса. Будь Карл тщеславен, хотел бы стать лидером, так давно уже заседал бы в Торговом Совете, а может быть, и в самой Консертоции Махакана, но по иронии судьбы командиру были чужды амбиции и карьерные стремления. Все, о чем он думал, чем жил, был призрачный долг перед обществом и вполне реальная забота о судьбе отряда. Порою солдатам казалось, что командир стыдился своего грозного вида, считал его преимуществом, которое не вправе был использовать…

– Ты меня слушаешь или вновь о своей блундинке мечтаешь?! – вывел Пархавиэля из бессознательного состояния строгий голос сидевшего возле костра командира. – Уже пять минут перед тобой распинаюсь, а ты стоишь пень пнем и не отвечаешь.

– Виноват, исправлюсь, – растерянно ответил хауптмейстер, в который раз поймав себя на том, что сумасшедшая пляска огня на зеркально гладкой поверхности маски вводит его в странное состояние полузабытья, лишает возможности не только думать и действовать, но даже ощущать, что происходит вокруг.

– Итак, повторю еще раз для тех, кто грезит наяву, – монотонно произнес командир и наконец-то опустил голову вниз. – Завтра к концу смены мы достигнем Ворот. Командование группой передашь Зигеру, а сам переходишь в подчинение коменданта крепости. Должность и привилегии за тобой сохраняются. Вопросы есть?

– За что?! – вырвался из груди Пархавиэля крик отчаяния.