Комов с радостью откликнулся:

Да, мне, к сожалению, пора уходить. Дела... Начальство небось меня уже обыскалось.

Вскочив, он начал одеваться. Конечно, не мешало бы принять душ, но это значило затянуть прощание, а ему хотелось побыстрее покинуть и эту чужую квартиру, и ставшую ему совсем ненужной женщину.

Долгие проводы лишние слезы, сказал он про себя и, накинув куртку, подошел к окну.

Ты действительно работаешь в уголовном розыске? спросила она.

Да. Вчера у меня был отгул, а сегодня я иду в засаду, ловить особо опасного преступника, лихо соврал Комов, подумав про себя: Интересно, что ещё я вчера ей наболтал с пьяных глаз?

Взглянув в окно, он невольно отшатнулся: внизу было кладбище. Могилы и кресты почти вплотную подступали к дому. Ему сделалось страшно это было как предостережение.

Не пугайся. Это старое московское кладбище. А дом наш относительно новый. Я сюда въехала по обмену года два назад. Поначалу трудно было привыкнуть, но теперь все в порядке.

Хорошо, что мне не нужно к этому привыкать, подумал он.

И, словно угадав его мысли, женщина спросила с деланным равнодушием:

Ты ещё придешь? После восьми вечера я обычно дома. Так что, если захочешь, пожалуйста.

Она намекает, что, кроме меня, у неё никого нет. До чего же тонко порой женщины умеют передать свои мысли! подумал Комов, а вслух произнес:

Спасибо, дорогая, я приду к тебе непременно: мне с тобой было хорошо.

Но её трудно было обмануть. Она все поняла как надо по нарочито бодрому тону Комова. Ему не откажешь в умении говорить женщине приятные вещи, но она чувствовала наигрыш. В постели он был совсем неплох и все-таки, как говорится, не сошлось. И то, что он подошел к ней, наклонился и поцеловал в щеку, уже не имело никакого значения: это был всего лишь ни к чему не обязывающий ритуал вежливости. Она больше не заблуждалась на его счет. И когда за ночным посетителем закрылась дверь, женщина еле сдержала рыдания и долго лежала с глазами, полными слез, жалея не себя, а этого симпатичного молодого мужчину, за внешней галантностью и самоуверенностью которого проглядывала какая-то ущербная жертвенность. Она и сама не могла бы толком объяснить, что насторожило её в этом человеке. Но то, что в нем имеется нечто такое, чего он сам в себе должен опасаться, это точно.