Лейграф потер подбородок.

– Вероятно, все это относится и к авиации?

– Да. В полете по прямой задержка сказываться не будет. – И не забудьте, что «Аврора» находилась на небе одна, – но поворот усиливает проявление эффекта.

– Каким образом?

– Простая тригонометрия. Если за сто миль до горного пика пилот изменит курс хотя бы на два градуса, то пик останется в стороне на расстоянии... Ну, Карл, вы же математик.

– Э... Трех или четырех миль.

– Таким образом, пилот может очень точно судить о степени маневренности самолета. И разумеется, при посадке, всего в нескольких футах от земли и все еще на скорости двести миль в час...

Лейграф задумался.

– Знаете, если удастся усилить эффект, у вас в руках окажется нечто фантастическое.

– Как раз это я и собираюсь выяснить, – ответил Гаррод.

– И этим ты занимался все последние недели? – Эстер с недоверием смотрела на прозрачную прямоугольную пластинку, закрывавшую правую руку мужа. – Обыкновенное стекло.

– Так только кажется. – Гаррод испытывал детское удовольствие, оттягивая момент торжества. – Это... Медленное стекло.

Он пытался прочесть выражение ее холодного, словно из камня высеченного лица, отказываясь признавать в нем неприязнь.

– Медленное стекло... Хотела бы я понять, что с тобой случилось, Элбан. По телефону ты заявил, что принесешь кусок стекла в два миллиона миль толщиной.

– Он и есть в два миллиона миль толщиной – по крайней мере, для луча света, – Гаррод понимал, что выбрал неверный подход, но понятия не имел, как исправить положение. – Иными словами, толщина этого куска стекла почти одиннадцать световых секунд.

Губы Эстер беззвучно задвигались. Она отвернулась к окну, за которым будто факел горело в закатном сиянии солнца одинокое буковое дерево.