Арестант был спокоен, необъяснимо спокоен, даже сонлив, и, похоже, его не занимало ничуть, что с ним станет, а то и вовсе разбирала скука. Разглядывая его, следователь терялся в догадках: слишком непохож был он на всех прочих врагов, которых свозили сюда отовсюду.

- Сыграем? - неожиданно предложил арестант следователю и с улыбкой кивнул на доску с расставленными фигурами.

Следователь молчал. Не дождавшись ответа, арестант, видно, забыл, где он, лениво откинулся затылком к стене и стал вдруг напевать оперную арию ту самую, что звучала здесь по ночам.

Следователю показалось, что он ослышался. Арестант пел - подумать только! - пел. После страшного своего преступления, от которого кровь стыла в жилах, он пел, заунывный голос выводил протяжный мотив и был отчетливо неуместен здесь, в скучном казенном помещении, где сутки напролет шел допрос.

- Свихнулся, - хмуро обронил конвоир, а следователь озабоченно молчал и разглядывал арестанта.

Обычно доставленные в кабинет люди потерянно плакали, некоторые молили о пощаде, и лишь немногие крепились, сохраняя спокойствие. Прочие твердили, что произошла ошибка, трагическая случайность, просили поскорее разобраться и отпустить их.

Но ни разу еще никто не вел себя, как этот арестант - в голову не могло прийти! И по правде сказать, от того, что он совершил, можно было самому рехнуться.

Арестант едва слышно рассеянно напевал знаменитую арию, голос то умолкал, и лишь помнился в тишине, то вновь возникал и как бы бродил устало по комнате с места на место. И это после того, что невзрачный сопляк здесь натворил.

- Замолчи! - мрачно приказал конвоир, у которого в голове не укладывалось, как можно петь после такого злодейства.

Но арестант не обратил на него внимания. Мягким голосом он как ни в чем не бывало напевал арию - ту самую, что слышали по ночам эти стены. И окрестные жители хорошо ее знали, даже те, кто не интересовался вокалом и об опере знал понаслышке.