— Пейте.

— Моя прекрасная дева.

Его зубы медленно удлинились до клыков, кошмарным образом изменяя усмешку. Патрисия отчаянно дрожала от страха, но не бросилась бежать. Ей пришло на ум, что, если легенды о вампирах не лгут, она вот-вот умрет. Если бы Амос не погиб, она бы ни за что так просто не отказалась от собственной жизни. Но без него ей остался лишь один путь.

Она посмотрела вверх, на луну, серебристую и затянутую тонкими облаками. Странно было понимать: это последнее, что она увидит в жизни. Никогда прежде луна не казалась ей такой красивой.

Затем Жюльен притиснул ее к ближайшему дереву, сжимая ее предплечья пальцами, будто железными оковами, и разорвал ей горло.

Боль затмила все остальное, даже страх перед вампиром. Даже луну.

Над миром висело молчание.

Патрисия и не представляла, что тишина может быть столь всепоглощающей. Раньше она не отдавала себе отчета, что слышит биение собственного сердца или что звуки, которые до нее обыкновенно доносятся, просачиваются сквозь тишайший шелест крови в ее барабанных перепонках. Теперь все это исчезло.

Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на земле, а ее бледно-желтое платье покрыто грязью. Жюльен стоял рядом, жадно наблюдая за ней.

«Я мертва», — подумала она.

Нечто жизненно важное в ней — сильное и доброе — исчезло, и она чувствовала себя опустошенной. Как если бы отныне она не могла слышать иных звуков, кроме эха, не могла прикоснуться ни к чему, кроме тени. Чистый поток непрерывных перемен, бегущий сквозь каждое живое существо, замер в ней навеки.

Больно не было. Но даже мука умирания была лучше, чем сама смерть.

— Чувство потери скоро пройдет, — заметил Жюльен. — Особенно когда ты увидишь, на что мы способны.

Патрисия медленно села. Лепестки раздавленной камелии, вплетенной в ее прическу, осыпались ей на платье.