— Надежды Константиновны, — отвечает экскурсовод.

Красные латышские стрелки тут же записали ответ в своих блокнотах.

— А этти чьи?

— Феликса Эдмундовича.

Красные латышские стрелки сделали новые пометки в блокнотах.

Через пять минут спрашивают хором, почему-то безо всякого акцента:

— Где же Ленин?

— А Ленин — в Польше, — грустно вздохнул экскурсовод.

Красные латышские стрелки ещё долго что-то в своих блокнотах записывали…

Первое время Курчавый из-за неудержимого смеха вовсе не мог говорить, наконец, успокоился, смахнул слезу и принял вид донельзя серьёзный и суровый.

— Гадость, какая! Антисоветчина! Хотя элегантно, надо признать. Но всё равно — гадость!

Капитан встал из-за стола, не торопясь, прошёлся по кабинету, до двери и обратно. Видимо, обдумывал что-то важное.

— Говорят также, что вы, Никита Андреевич, и песенки разные петь горазды? Порадуйте уж старика. Просим, просим!

Ник взял в руки гитару и исполнил несколько песен из своего «камерного» репертуара.

Старался, потому как — вдруг и выгорит чего полезного.

После пятого «шедевра» капитан рукой небрежно махнул, мол — достаточно.

Ник опять прислонил гитару к книжной полке и замер на своём стуле, понимая, что сейчас, возможно, и решится его участь — окончательно и бесповоротно.

— Повезло тебе, шалопай, — неожиданно нормальным голосом сказал Курчавый. — Я в дореволюционные годы успел несколько лет поработать учителем словесности — в ремесленном училище. Так что имею определённую слабость к разным стихам, к фольклору народному. И вообще, судя по всему, парнишка ты неплохой. Вижу два варианта развития событий. Первый — пускаю дело обычным порядком, тогда тебе светит лет десять-пятнадцать исправительных лагерей. Как, устраивает тебя, студиоз недоделанный, такое развитие событий?