Перебирал и укладывал снаряжение, оттачивал жало своего молотка. Я не решался заговорить с ним. Слонялся по лагерю, потом ушел в лес. Лег под елью в тени, думая о нападении на Генриха Артемьевича. Для этого надо было собрать не только мысли, но и характер. Гарай может поставить на моем пути стену молчания - так он ответил Ветрову на его вопрос об уральском варианте. Со мной ему ничего не стоило поступить так же - кто я ему? Но все равно я готовился: вытаскивал вопрос за вопросом, обтачивал их, закруглял и складывал горкой как пушечные ядра. К вечеру мой арсенал был готов. С характером хуже: вообще-то я не отличался особой решительностью, а тут откуда ее набраться?

Но все-таки из лесу я вышел решительный и готовый к штурму. Меня даже не обескуражило, что я пропустил ужин. Шут с ним, с ужином, разве в таком состоянии до ужина?

В палатке горел фонарь. Гарай застилал кровать, готовился ко сну. Не реагировал на мое отсутствие с полудня и на позднее возвращение.

Пока я закрывал дверь палатки и собирал, кстати, последние крохи решимости, Гарай поправил подушку, присел на кровать в невозмутимом намерении расстегнуть кеды.

Я тоже присел на кровать - на свою и сказал:

. - Вы же знаете, Генрих Артемьевич, что меня колотит всего.

- Знаю, - ответил Гарай.

Немного подумал и, глядя мне в глаза, сказал:

- Вы мне нравитесь, Гальский.

Я ничего не придумал, как спросить:

- Почему?..

- Вы такой же молчальник, как я, - ответил Гарай.

- Но...

- На ваши "но" я могу ответить одно: хотите, будем работать вместе?

Я не понял: может быть, разобрать рюкзак, и ответил:

- Генрих Артемьевич!..

- Хорошо, - сказал он, - сначала отвечу на ваши вопросы.

Сейчас это было для меня самое важное.

- Вы видели все, - начал Гарай, - немало узнали за сегодняшний день, и пояснять мне осталось совсем немного.