«Ого!» — подумал Клингер.

— Наверное, — осторожно произнес он.

— Вот поэтому-то, — продолжал Ибарра, расхаживая по комнате и шелестя своей мантией, — язычество вновь воцарилось на Земле, появившись — кто бы подумал! — не из темных недр плебса, а из просвещенного, как мы привыкли говорить, космоса.

— И папа, и Сенат, — сказал Клингер, пожимая плечами, — привыкли действовать руку об руку на протяжении многих лет. — Кофе был слишком крепкий для него, и он отставил чашечку в сторону.

— Вот именно — соглашательство! — торжествующе (уже вне всякого сомнения) воскликнул кардинал. — Лишь немногие трезвые умы видят всю глубину духовной пропасти, куда падает человечество, допуская нелюдей на Землю.

— Полагаю, — произнес Клингер, — во все времена говорилось то же самое — что человечество падает, что мораль слабеет и что Сатана забирает власть.

— Возможно, — сказал монсеньор кардинал. — Но тогда это не было так заметно.

— Я слышал, папа болен, — деликатно перевел разговор на другую тему Клингер. По лицу кардинала пробежала тень.

— Мало кто из Бенедиктов правил долго, — пробормотал он и вдруг оживился:

— А знаете, кто из пап больше всего импонирует мне? Юлий Второй, «рафаэлевский» папа. О, Клингер, это был великий понтифик, монах и воитель в одном лице, мудрый пастырь и расчетливый политик. В истории папства, знаете ли, было много великих людей, но и ничтожеств хватало. Последних, наверно, было даже больше, и они-то нас и губят.

Клингер понял, что настал момент говорить о делах, иначе бы зачем этот умный и болтливый кардинал завел речь о своем собственном избрании.

— Вопрос о вашем избрании решен, — без обиняков произнес он, видя, как вдруг разгладились морщины на лбу Ибарры. — Я даже не спрашиваю поэтому, будете ли вы держать нашу руку.

— Нагло, но внушительно, — отметил Ибарра через минуту.

— Сейчас мы укрепляем свои позиции.