- С таким сердцем ты мог бы протянуть еще не один год, - уверенно сказал он.

- Два месяца тоже немало, - ответил я.

2

На следующий день меня посетила моя бывшая жена. Она влетела в неубранную комнату, держа перед собой, как щит, книгу в черном переплете.

- Возвращаю тебе Хемингуэя, - сказала она прежде, чем поздороваться. Здравствуй, старина. Кажется, ты выглядишь неплохо.

Я уже понял, что она предварительно говорила с доктором. Я даже догадывался, какие именно слова он произнес, и мне казалось, что я слышу его голос, жалостливо-снисходительные интонации, присущие преуспевающему доброжелательному человеку.

- Расскажи, как ты здесь живешь...

Ее глаза ласково и поощрительно улыбались мне. И тогда я посмотрел на губы. Она умела "делать вид", но лгать по-настоящему, самозабвенно, так и не научилась: не хватало воображения и хитрости. Ее выдавали губы - то, как она их поджимала, как появлялись или исчезали на них морщинки.

Пожалуй, я не увидел ничего нового, и бодро ответил:

- Живу неплохо. Распланированно. Много отдыхаю. Даже в турпоходы выбираюсь.

Ее губы недоверчиво изогнулись. Ей хотелось возразить: "А доктор говорит..." Но вместо этого она сказала:

- Хорошо, если так на самом деле. А то ведь я знала тебя другим...

Осеклась. Поняла двусмысленность сказанного. Негоже в открытую волноваться за человека, от которого ушла к другому.

Губы настороженно застыли, потом дрогнули, и я понял, что она хочет и не решается спасать меня так, как ей советовал наш общий приятель доктор. Чтобы облегчить ее миссию, я добавил:

- Работы, конечно, немало.

- Вот именно, - обрадовалась она. - Ты никогда не знал меры. Никогда.

- Но я старался...

Губы подозрительно выпятились. Я догадывался, что именно за этим последует.

- Спрашиваю тебя не ради простого любопытства.