Алена прибежала через час, раскрасневшаяся, с торжеством в глазах.

— Что я говорила?! Ты слушай, слушай, зря не скажу. Мужик он и есть мужик, только отвернись…

— Расскажи толком, — взмолилась Мария. — Что было-то?

— Не один он поехал, вот что. Смазливая такая бабеночка. Уж как он вокруг нее — и «пожалуйста», и "будьте добры". И чемоданчик ее — наверх, и нижнюю полку свою — нате вам, сам на верхнюю полез, будто молодой…

— Так это, наверное, просто попутчица…

— Ишь ты, попутчица! Ты поглядела бы, как он ей улыбался, а как она ему!..

— Тебя-то он видел?

— Видел.

— Ах, как нехорошо!..

— Не видел бы, кабы просто так ехал. А то ведь все по сторонам зыркал. Ну и углядел, куда там спрячешься?

— Ну и что?

— Ругаться начал. Все, говорит, не угомонишься, сорока…

— Так и сказал? — засмеялась Мария. — Это же он шутил, я знаю.

— Ты там была? Ну и не говори. Я ему эту «сороку» еще припомню. Я бы сказала им обоим, чтоб покраснели вместе с чемоданами. Да промолчать пришлось. Другая думка запала, боялась спугнуть.

— Что еще за думка?! — Мария сжалась вся, оглянулась на дверь.

— А мы накроем их, голубков. Пускай поуспокоятся денек-другой, а уж потом…

— Ой, Алена, не к добру это. Чует мое сердце.

— Раньше надо было чуять. Теперь уж слушай, что говорить буду. Сиди и слушай…

Утро выдалось тихое и ясное, когда Василий сошел с поезда. Оглянулся — никого, один только и сошел. А бывало, когда мальчишкой прибегал сюда семь верст от деревни Березовки не велика даль для молодых ног, — тут, на этих самых путях, к приходу поезда всегда толкался народ. Кто-то уезжал, кто-то приезжал, бабы яблоками торговали, свежими огурцами, картошкой, скрипели подводы, фыркали лошади. И колокол гремел у станционной пристройки. Он и посейчас висел, этот колокол, почерневший, давно не чищенный, и было удивительно, как это его еще не стащили охотники за экзотикой — туристы.