Пронзительный вой... словно включили бормашину.

- Питер: "Можно я..."

Доктор Сиско, как заботливая мамаша: "Нет. Возьми вот эти". Щелк-щелк. Демонстрирует.

- Почему? - спрашивает он.

- Потому что я так хочу, - материнских ноток в голосе куда как меньше. - Когда будешь проводить вскрытия сам, Пити-бой, будешь делать, что тебе заблагорассудится. Но в секционном зале Кэти Арлен первым делом берутся за перикардиальные ножницы.

Секционный зал. Вот мы со всем и определились. От страха хочется покрыться мурашками, но разумеется, не тут-то было, кожа остается гладкой.

- Помни, - теперь доктор Арлен читает лекцию, - любой дурак может научиться пользоваться доильным агрегатом... но наилучшие результаты дает ручная дойка, - в ее тоне слышится агрессивность. - Понятно?

- Понятно.

Они собираются сделать это. Я должен шевельнуться или вскрикнуть, а не то они действительно это сделают. Если кровь польется или ударит струей после того, как лезвие ножниц войдет в меня, они сообразят: что-то не так, но, скорее всего, будет уже поздно. Лезвия уже успеют сомкнуться, ребра будут лежать на моих предплечьях, а сердце испуганно пульсировать под флуоресцентными лампами в блестящей от крови околосердечной сумке...

Я сосредотачиваюсь на своей груди. Раздуваю ее... или пытаюсь... и что-то происходит.

Звук!

Я издаю звук!

Он в основном остался в закрытом рте, но я также могу услышать его и почувствовать в носу: низкое бубнение.

Сосредоточившись, собрав всю волю в кулак, я повторяю попытку, и на этот раз звук громче, выплескивается из ноздрей, как сигаретный дым: "Н-н-н-н..." Звук этот заставляет вспомнить телевизионную программу Альфреда Хичкока, которую я видел много лет тому назад. Джозефа Коттена парализовало в автомобильной аварии, и он в конце концов сумел дать им знать о том, что не умер, выжав из себя одну единственную слезу.