Как раз в тот вечер я и заговорил об этом с Сэлли, и, пожалуй, напрасно. Дав мне ясно понять, что не верит в это, она объявила, что если это правда, то, наверно, тут просто какое-нибудь новое изобретение.

– И, по-твоему, это «просто новое изобретение»! Да это же целая революция! – вскричал я.

– А что пользы от такой революции?

– Это как же? – спросил я.

На Сэлли нашел дух противоречия. Она продолжала тоном человека, привыкшего смотреть правде в глаза.

– Всякому открытию у нас находят только два применения, – объяснила она. – Первое: попроще убить побольше народу. И второе: помочь разным выжигам обирать простаков. Может, когда и бывают исключения, как, например, с рентгеновскими лучами, да только редко. А ты радуешься. Да первое, что мы делаем со всяким открытием, – это приводим его к наименьшему общему знаменателю, а потом множим результат на простейшую дробь. Ну времена! А уж люди!… Прямо в жар бросает, как подумаешь, что скажут о нас потомки.

– А вот мне все равно. Мы же их не услышим, – возразил я.

Она смерила меня убийственным взглядом.

– Ну, конечно. Ответ, достойный двадцатого века.

– И чудачка же ты, – проговорил я. – Ты можешь преспокойно говорить глупости, лишь бы они были твои, а не чужие. Для большинства нынешних девушек будущее – это только новый фасон шляпок или очередное прибавление семейства. А там хоть град из расщепленных атомов – им и дела нет: ведь они убеждены, что спокон века на земле не было и не будет особых перемен.

– Откуда ты знаешь, что думают девушки? – возмутилась Сэлли.

– Так мне кажется. А вообще откуда мне знать? – отвечал я.

По всему судя, она настроилась отрицать все, что было связано с этой историей, и я почел за лучшее переменить тему.

Дня через два Джимми опять заглянул ко мне.

– Он на время прервал свои опыты, – сообщил Джимми.

– Это ты про кого?