И я вонзил ножницы в его видящий глаз. Маленькое стальное лезвие без особых усилий вспороло веко его левого глаза и прорезало глазное яблоко с омерзительным треском. Кровавая вязкая жидкость начала быстро сочиться наружу. Он кричал. Кричал на грани своих легких. Но я его не слышал. И никто не слышал. В нем была боль. Он был болью. Она бешено скакала и трепыхалась в нем, изливаясь наружу липким потоком крови. Теперь он не думал. Не мог думать. Боль завладела им полностью. Он был лишь ее материальной оболочкой. Теперь не было страха, не было ужаса, не было надежды. Зеркало было разбито, а осколки потеряны. Душа рвалась наружу, но была безнадежно прикована к телу. Ему было плохо. Он извивался в своих путах, пытаясь освободиться, но все его попытки терпели поражение. Не было даже обреченности. Была лишь Боль. Я стоял и беззвучно хохотал. Мне было необыкновенно весело. Кровь, бившая потоком из его глазного отверстия, окрасила мое лицо и волосы в темно-красный цвет. Я получал свою пищу. Но я еще не был сыт. Мой аппетит был лишь легко затронут, как первый выстрел перед главным сражением. Мне предстояло совершить еще множество отвратительных вещей. И я их совершу. Совершу только потому, что мне это приятно. Мне это нужно. Как нужны человеку еда и вода, как нужна жизни смерть.

ЗАВИСТЬ

Я стоял в троллейбусе и глядел на мерно пробегающий холодный асфальт за окном. Лил дождь. Было мокро и мерзко. Лужи то и дело попадались под ноги, стараясь как можно сильнее просочиться в мои дырявые ботинки. Новые купить я был не в состоянии из-за нестабильности состояния моего финансового положения. Проще сказать я был беден как церковная крыса. И это заставило меня делать то, что я делаю. Внимательно оглядывая салон, я умело скрывал свой взгляд за падающими на лоб волосами. Вон сидит рыжий толстяк с довольной физиономией и читает какую-то газету. И что ему может показаться таким смешным? А вон молодой человек в аккуратно повязанном галстуке и с дипломатом в руке.