Аккуратно, чтобы не просыпать остатки закус­ки, улегся.

Утром Дима проснулся с привычной голов­ной болью и совершенно новым тошнотворным ощущением, что накануне он случайно прогло­тил десятка два улиток, которые теперь медлен­но умирали у него в желудке, извиваясь в по­следней агонии. Вчерашний толстяк в купе дей­ствительно наличествовал. Впрочем, свою крышку он, видимо, уже отыскал и приладил на место: голова выглядела вполне буднично и яйцевидно. Дима неприветливо сполз с верхней полки, покачиваясь, добрался до изгаженного туалета и в несколько заходов избавился от ко­пошившихся внутри него тварей. Стало полегче.

Когда Дима вернулся, в купе, кроме толстя­ка, обнаружилась еще какая-то девица. Дима решил, что она, вероятно, все время спала на верхней полке, но он ее не заметил, потому что она была совершенно плоская и под одеялом не различалась. Теперь девица сидела у окна и со­средоточенно снимала с одежды налипшие за ночь белые катышки – продукт полураспада видавшего виды железнодорожного белья.

Есть не хотелось. Дима присосался к гигант­ской “Аква Минерале”, выпил не меньше трети и уполз к себе. Девица рассеянно проводила его взглядом и продолжила отковыривать от фут­болки беленькие. Каждую беленькую она сна­чала пристально рассматривала, затем теряла к ней всякий интерес и стряхивала на пол. Вре­менами девица замирала и с отрешенным видом погружалась в созерцание своих ногтей – на ног­тях был французский маникюр: розовые сере­динки с белыми кончиками. Потом выходила из транса и снова принималась себя ощипывать.

Из соседнего купе доносился пронзительный голос мальчика, исступленно вопившего:

– А это кто?

– А это кто?

– А это кто?

Ему вторил приятный, грудной женский го­лос:

– А это – медвежонок.