– А это – медвежонок.

– А это – медвежонок.

Дима заснул.

– Обедать-то будешь, или тошнит? – Кто-то настырно тряс его за рукав.

Дима жалобно замычал и проснулся. Перед ним стоял вчерашний инвалид и призывно раз­махивал вонючим бутербродом с “Останкинской колбасой”.

Недобитые улитки угрожающе заерзали в желудке.

– Нет, – угрюмо отозвался Дима.

– И чего ты вчера так нажрался? – удивлен­но загудел инвалид. – Надо ж меру знать… я ж тебе говорил…

Под этот мерный бубнеж Дима уже начал было снова засыпать, когда толстяк неожиданно приблизил свое круглое лицо прямо к его уху и, дохнув на Диму гнилым фруктовым теплом, тихо скомандовал:

– Слазь давай!

Дима ошалело уставился на соседа по купе, судорожно пытаясь сообразить, когда это меж­ду ними возникла такая близость. И когда, соб­ственно, они успели вместе выпить.

Толстяк тем временем взял свою инвалидную палку – вероятно, ее Дима и принял ночью за трость – и нетерпеливо постучал по Диминой полке снизу.

– Слазь, Дим, слазь. Вон и жена уже небось соскучилась. – Инвалид радостно показывал красным пальцем на девку с французским ма­никюром.

– Послушай, папаша, – устало сказал Дима, – отвяжись, а? Ты меня с кем-то путаешь. И нет у меня никакой жены.

– Ты что, спятил? – с ужасом прошептал ин­валид. – А Лиза-то тебе кто? – снова ткнул паль­цем в спутницу.

– Да не знаю я! – заорал Дима. – Хочешь, пас­порт посмотри! Нет у меня жены!

Память услужливо вывалила на Диму поза­вчерашнюю неприятную сцену. Пухлая толсто­задая Катя, шмыгая носом, невнимательно слу­шает его теорию о том, что брак не только огра­ничивает свободу личности, но еще и разруша­ет любовь. “Ну Ди-и-им, – слезливо ноет Катя, – ну дава-а-ай”. Дима понимающе гладит ее по спине, постепенно опуская руку все ниже…

– Ну давай, давай, покажи паспорт! Очень даже интересно, – снова подал голос толстяк.

– Во-во, покажи, сволочь! – неожиданно за­рыдала девка.