Дима проснулся в шесть утра, от жары и эрек­ции. Открыл форточку. Вернулся в постель, пробрался к Лизе под одеяло. Лиза покорно вздохнула, вяло раздвинула тощие колючие ноги. Дима лег сверху. Лиза была прохладная и слегка влажная. От нее пахло стиральным по­рошком и шампунем “Head and Shoulders”.

– Только побыстрей, ладно? – попросила она романтическим шепотом.

Как и вчера, в первый (ну, по ее версии – в тысячу первый) раз, она сразу мелко заерза­ла и монотонно застонала. Дима закрыл глаза и положил руку на Лизину ягодицу. Малень­кая твердая мышца недружелюбно сжалась в комочек и выскользнула из пальцев. Больше схватиться было не за что. Лиза технично извивалась, словно мелкий карась на дне жес­тяного ведерка. Кровать скрипела тихо, но про­тивно.

От злости Дима кончил быстро.

Когда стало ясно, что нет и не будет на вок­зале невысокого человека с усами, в синем пла­ще, с бульдогом; что кошелек не найдется; что Катин номер “не зарегистрирован в сети”; что толстый – отец Лизы, и зовут его Геннадий Иль­ич; что идти совершенно некуда, – когда все это стало таким очевидным и таким будничным, Дима подошел к урне, выкинул в нее оставшие­ся две “парламентины” и заплакал.

Новоявленные родственники стояли уважи­тельно чуть поодаль, ногами неуютно переми­нались в осенней вокзальной слякоти, кутались в серое, дышали паром. Перешептывались.

Дима отвернулся и решительно пошел прочь, ускоряя шаг, спотыкаясь, шмыгая носом. Оста­новился. Оглянулся назад. Они стояли на пре­жнем месте и молча смотрели ему вслед. Смот­рели очень грустно. И почти нежно.

Дима вернулся к ним. Пошел с ними.

Геннадий Ильич остановился на середине фра­зы. Выпрямил сутулую спину. Остекленевшими неживыми глазами уставился прямо перед собой – на Диму; но Дима был явно не в фокусе.