Очень медленно Геннадий Ильич повернул голову вправо. Раздался сухой тревожный треск. Затем так же осторожно, словно боясь расплескать невидимое жидкое нечто, – влево. Снова треск и – неожиданно тело снова ожило, бойко задвигало руками и ногами, зажевало, зачавкало; глаза шустро отыскали Диму и уста­вились на него тепло, по-отечески.

– На чем это я… Да, так я тебе ее и раньше давал! Мне она все равно уже ни к чему. Спина болит, шея болит, ноги болят, – снова загудел Геннадий Ильич, – так что бери и води.

– Я не умею, – упрямо повторил Дима.

– Умеешь, Дим, умеешь. Ты просто сядь и попробуй, сразу все вспомнишь. Да и вообще…

Неделю назад они заявили, что Дима никог­да не был собачьим инструктором, что автомо­били – его единственная страсть и что до того, как у Димы отшибло память, он каждый день “бомбил” – только тем и зарабатывал.

Дима не поверил. Хотя к тому времени уже поверил почти во все. К тому времени ему уже продемонстрировали белый альбомчик с ро­зочками, напичканный семейными фотогра­фиями (Лиза в детстве – блеклая невырази­тельная кукла с бантом; Дима в детстве – чужой пухлый мальчик с чужой пухлой ма­мой; свадьба: Дима с Лизой обмениваются кольцами, танцуют, целуются, пьют, смеют­ся). Он уже просмотрел две видеокассеты, со свадьбой опять же. В ящике стола он уже на­ткнулся на матовую фотографию формата А4: на ней был он – именно он, никаких сомне­ний – с дебильной самодовольной улыбкой, за рулем полуубитой зеленой “восьмерки”.

Димин тесть, Геннадий Ильич, был больным человеком. У него имелся один лишний позво­нок – маленькое дополнение к копчику, скром­ный несостоявшийся хвостик, который очень мешал ему жить и из-за которого часто ныла спина. Кроме того, у него было какое-то забо­левание суставов: пальцы на руках и ногах гут­таперчево гнулись во всех направлениях. Зато в шейных позвонках – отложение солей. Что­бы разминать затекшую шею, тестю нужно было время от времени делать упражнения – медлен­но крутить головой из стороны в сторону, добиваясь множественного треска. В те двадцать секунд, которые требовались на упражнение, где-то в мозгу тестя срабатывал загадочный механизм, и Геннадий Ильич автоматически выключался. Поворачивая голову, он не мог го­ворить, не слышал, что говорят ему, судя по все­му, ничего не видел и вряд ли дышал.