схватившись за клеммы, было свидетельством симбиотической связи или одержимости, потому что когда я вскоре после полуночи покинул госпиталь и пошел по городу, то, хотя я был основательно знаком с изрытыми мостовыми и маленькими магазинчиками, с неровным полумесяцем залива, с рядом хлипких баров, они одновременно казались мне новыми, а когда я подошел близко к моему отелю, с его формами, простыми, словно у детских кубиков, когда я вошел и увидел широту стойки бара из красного дерева с прямоугольным порталом на стене за ним, сквозь который я обычно видел залив, и площадку-палубу, где еще сидели и пили Эспиналь со своими дружками, я обнаружил все это странным и новым, как если бы разделял свое зрение с другой душой, душой с исключительной страстью к жизни, жадной видеть каждую подробность этой знакомой — и все же незнакомой — сцены.

Самое строгое доказательство моего тезиса было еще впереди. Я зашел в бар, налил себе водки, и, пока зачерпывал кубики льда, Эспиналь оттолкнул свой табурет и прошел мимо меня, не произнеся ни слова. Он встал, говорю я вам, и все-таки он не сдвинулся с места. Было похоже, что он разделился на двух Эспиналей, один из которых направился по коридору к квартире, где я жил со своей семьей. Хотя и озадаченный подобным феноменом, я более-менее быстро припустился за ним, отметив, что его фигура несколько тускнее и прозрачнее той, что осталась сидеть, какая-то цветная тень. Теневой Эспиналь постучал в дверь моей квартиры (стук был беззвучным) и был немедленно принят моей женой, одетой в тонкий пеньюар, что должно быть был недавней покупкой — она еще никогда не одевала его при мне. Мне было не ясно, чему я являюсь свидетелем, я сомневался как в том, что это значит, так и в том, не следствие ли это моего дезориентирующего столкновения с Сеньором Вольто. Я отказывался признавать очевидное, то что у Эспиналя с Мартой любовный роман. Подождав минуту, я открыл дверь и стал красться в главную спальню. На постели было две Марты, одна спала на боку, а другая — несколько менее материальная и совершенно нагая женская фигура — взгромоздилась на Эспиналя верхом, подчиняясь ленивым толчкам его бедер, закрыв глаза и лаская собственные груди.