Не любовь к Марте разожгла ярость моего сердца, скорее, наоборот, ярость, зачарованная открывшимся видом, открыла мне любовь. Кипящий ненавистью, я в смятении закрыл глаза, а когда открыл их, то увидел лишь спящую Марту. Эспиналь и вторая Марта исчезли. Глядя, как она шевелится под простынями, я чувствовал, как мое страстное желание причинить вред Эспиналю сплетается с осознанием того, как мало я ее ценил, как я полностью ею пренебрегал. Я шагнул вперед, намереваясь выказать свою любовь и прощение, но вдруг заметил что-то под кроватью: электрошокер для скота, принадлежащий Эспиналю. Блестящий черный цилиндр с кнопкой спуска, который он обычно держал заткнутым за пояс. Значит он действительно был здесь, понял я. В моей жене. Его небрежность, отсутствие уважения, вызвавшего эту небрежность, все это навалилось на меня, как и фаллическая форма шокера — я подумал, не оставил ли он его здесь нарочно, чтобы лишний раз уязвить меня. Я подобрал цилиндр, и мой гнев, казалось, последовал в этом направлении, принял форму этой холодной черной палки. Не обращая внимания на боль в ладонях, я крепко схватился за рукоятку и представил, как вонзаю кончик в толстую шею Эспиналя, раз за разом нажимая на спуск. Как могла Марта заниматься любовью с такой жабой? Воспоминание о ее страсти еще пуще заострило мой гнев, и пылко желая продемонстрировать, что никто не может так ко мне относиться, я поспешил прочь из комнаты.
Гнев обуревал меня, как никогда прежде, освобожденный от своих обычных пут, однако войдя в бар, я приглушил свое мстительное продвижение тем, что увидел на палубе-площадке.