Я подозревал, что они могут быть сродни теням, что я видел выходящими из материальных тел Эспиналя и других охранников, и поэтому могут послужить ключами к тому, что может случиться со мной; и я тогда стал осмысливать факт, что каждый раз, когда я получаю разряд электричества, тени становятся яснее. Я задумался, не сделает ли их очередной разряд еще четче.

Перспектива применить скотский шокер Эспиналя к себе, чтобы проверить гипотезу, далась мне нелегко, однако она не казалась совершенно абсурдной. С самого начала я ощутил ту же волну предвидения, которую почувствовал, когда увидел Эспиналя, входящего в мою камеру, как если бы кто-то внутри меня желал этого, и это ощущение перевесило все мои опасения. Я закатал штанину, приставил кончик шокера к бедру и, чуть поколебавшись, нажал на спуск. Когда я очнулся — а период прихода в себя был гораздо короче, чем ранее — то, что я увидел, заставило меня переосмыслить не только мое понимание всего того, что случилось со мной, но также и мои базовые предпосылки о природе мира.

Мы живем, леди и джентльмены, на дне воздушного океана. Это избитая метафора, но тем не менее она верна. Мы проживаем на глубине, поспешно, как крабы, бегая по дну, наше зрение ограничено тем, что мы видим перед собой, мы не замечаем мириадов пловцов над нами и вокруг нас, мы верим, что мы одни. Если б я сидел на вершине до моей конфронтации с Тито Обрегоном, я не увидел бы ничего, кроме голубого неба и белых облаков, громоздящихся на горизонте, сверкающего моря, города, пальмовых и фиговых деревьев и другой растительности, заполняющей склон горы, теперь же вместо этого я увидел мириады этих воздушных пловцов, бесчисленные тысячи. Плывущих, ныряющих, парящих. Они сохраняли свою прозрачность, однако были всех оттенков — нюансы красного, синего, желтого и зеленого — и являли подлинное скопище форм, наподобие лихорадочной фантазии из головы Босха или Брейгеля.