— Что стоишь, дикарь? — осведомилась другая женщина, моложе первой и намного стройнее, которая пришла вроде бы одна и была достаточно богато одета. — Ты разве не знаешь, что в западном дворе дома милосердной и справедливой Шеват нельзя стоять?
— У меня нет циновки, — сказал Конан.
— О, — обрадовалась женщина. — А я как раз захватила лишнюю!
Конан вознамерился было достойно ответить ей, что это он выбирает женщин, а не они его, что он не сядет на ее циновку, тем самым воспользовавшись женской милостью, что унизительно для настоящего мужчины… но не успел даже открыть рта.
Зазвучали трубы и барабаны. Все люди на площади разом опустили головы. Конан предпочел подчиниться обычаю, бросив на землю свой плащ и положив меч перед собой.
— Ого-го! — прошептала назойливая женщина, опустившаяся на циновку рядом с Конаном. — Ты — настоящий воин!
Сидевший впереди мужчина обернулся и смерил женщину и киммерийца недобрым взглядом.
— Молчу, — сказала женщина.
Трубы вопили все сильнее, барабаны стучали быстрее, и Копан решил, что сейчас у трубачей лопнут легкие, а у барабанщиков разорвутся мышцы рук, и все разом стихнет. Но музыка, если так можно было ее назвать, все длилась и длилась.
Конан не удержался и поднял взгляд.
Ворота храма медленно открывались. Там сперва стояла тьма, а потом появилось сверкание. Сверкали десятки зеркальных щитов, поднятых вверх. Наконец ворота открылись полностью, и музыка стихла. Над зеркальными щитами несли трон, на котором находилось что-то ослепительно белое.
— Повелительница любит вас! — закричали глашатаи.
По обе стороны от ворот оставалась свободная полоса. Люди с зеркальными щитами распределились по ней, выстроившись в стройную линию.
Носильщики поставили трон.