– Ты спрашиваешь, почему не ставлю тарахтелку. От того, что не место ей здесь, нет в ней духа кузнечного, так машинка бездушная. И не улыбайся, – Глеб достал трубку, стал тщательно набивать её табаком. – А ведь железка, железке рознь. Тут, каждый молоток, каждый зажим помнит не только мои руки, но и руки отца, деда. Часть их души осталось в них, – он тщательно раскурил трубку, затем продолжил. – Вот ты у своего приятеля спроси, отчего он ко мне подкову править ездит. Ведь цены у меня кусаются, – кузнец, выпустив облако дыма, продолжил – да кузня за городом, в отличие от других. И знаешь, что он скажет в ответ? – Алекс пожал плечами. Бородач ухмыльнулся и выпустил ещё одну струю дыма. – Лошадка с моими подковами бегает резвее, а держатся они дольше, чем от других мастеров. Все это оттого, что всю работу я делаю руками. Сквозь сердце пропускаю, своим потом поливая. Частичка души в работе остается, а душа она для добрых дел безмерна. Ладненько, хватит зады отсиживать, работы не меряно, – неожиданно закончил разговор по душам Глеб.

Такие разговоры, между ними со временем, вошли в привычку. И однажды Алекс поймал себя на мысли, что этот вечно ворчащий бородач, единственный человек перед которым он смог открыться полностью, не боясь получить плевок в душу.

Хандра, навалившаяся несколько дней назад, не желала уходить. Женщины, двух дневная пьянка, даже случайная драка с отморозками в подворотне, не смогли прогнать давящее чувство тоски. Так и вышел он на работу с головной болью, да с отвратительным настроением.

Обработав заготовку, кузнец медленно вытер пот со лба.

– Все, шабаш, перекур, – произнес он, отправляя заготовку охлаждаться.

– Ты скажи, почему киснешь, поди, уже неделю на тебя глядеть тошно, – раскуривая трубку, спросил бородач у сидевшего рядом Алекса.

– Глеб, тебе когда-нибудь хотел бросить все и уехать, – спросил Алекс, достав пачку, прикурив, он продолжил. – Подальше в глушь, от всего, начать жизнь сначала, с белого листа.