- Где тетрадь? - прошептал я, силясь сбросить с себя шинель.

- Какая еще тетрадь, чудак человек! О чем горюешь? Благодари судьбу, что живой остался. К тетрадкам потом вернешься, когда придет время. А сегодня про другое думать приходится. Той ночью, когда тебя подстрелили фашисты, они на том берегу будто взбесились: пальбу подняли и без гранат не обошлось. Ты-то сам из Дубравки? Что там у вас стряслось? Наши докладывали - настоящий бой в Дубравке разгорелся, пожары в селе вспыхнули...

Меня трясло как в лихорадке. Я хотел соскочить с нар, но только заметался под шинелью, и одна мысль гвоздем сверлила мозг: "Где же тетрадь? Где тетрадь?.."

И тут до сознания дошло, что тетради у меня нет, что ее уже нет вообще, потому что она навсегда исчезла в волнах. Я закричал. В глазах потемнело. Все вокруг завертелось в каком-то бешеном хороводе, и я почувствовал, что лечу в черную пропасть...

Он вышел из камышей неожиданно и остановился, в упор глядя на меня большими серыми глазами. В льняных, точно отбеленных, волосах парня блестели капли росы, коричневый камышовый пух темнел на плечах. Глубокий свежий шрам, наискось над правой бровью, искажал его лицо, и оттого на лице застыло выражение изумленности. Одет он был в старую рубаху с заплатами и черные в полоску брюки, подвернутые выше колен. Одной рукой прижимал к груди продолговатый деревянный ящичек, на крышке которого поблескивали, как мне показалось, медные шляпки заклепок.

Еще секунда, и я пустился бы наутек, не разбирая дороги. Но с ужасом вспомнил, что держу в опущенной руке гранату, и не тронулся с места. А если бы удрал, то, наверно, так и не довелось бы мне стать свидетелем, пожалуй, даже больше, чем свидетелем поразительных событий, что начались вскоре, ошеломив многих своей загадочностью и необъяснимостью.