К счастью, я быстро сообразил, что хотя белобрысый парень вроде глядел на меня, однако вовсе не моя растерянная физиономия привлекала его внимание. Взгляд его только скользил по моей макушке, устремляясь куда-то дальше.

Невольно оглянулся и я. Парня со шрамом, видимо, заинтересовали машины, только что остановившиеся на повороте, у самого моста. Впереди, посреди дороги, стоял приземистый бронеавтомобиль, испятнанный краской камуфляжа, за ним, подвернув к обочине, - два грузовика с какими-то ящиками в кузовах. Подле машин галдели немцы. Должно быть, там что-то случилось. Сердитые голоса доносились даже сюда, к реке.

Словно прислушиваясь к голосам, парень со шрамом торопливо перебирал пальцами, ощупывал заклепки на крышке своего ящичка. Выражение его лица было напряженным, подрагивал рубец над бровью. И вдруг взгляд серых глаз остановился на мне. Вернее, на гранате, которую я так и не успел сунуть за пазуху.

- На повозке взял? - кивнул он в сторону камышей. - Хочешь, чтобы тебе свернули шею, как цыпленку? С этим делом шутки плохи, балбес ты этакий!

Зеленую увесистую гранату с насечкой на стальном чехле, что одевался и снимался с помощью маленькой задвижки, я и в самом деле взял на повозке, там, в камышовых зарослях. Это была "моя" повозка. На новенький военный фургон с коваными ободьями колес я натолкнулся случайно, разыскивая утиные гнезда, и теперь наведывался к нему почти каждый день. Никто не знал, что фургон стоит в воде, увязнув выше ступиц в мягком иле. В камышах его, видимо, вынужден был бросить красноармеец-ездовой, когда отходили наши.

На фургоне лежал скомканный брезент, на нем - автомат без диска, защитного цвета фуфайка, парусиновая сумка и в ней четыре гранаты. На дне повозки, под сеном, я обнаружил запаянную жестянку, полную сверкавших розовым лаком запалов к гранатам.