Еще не пропали из виду окраины Весла, как у него на ногах начали вздуваться проклятые волдыри. Мозоли росли; они болели все сильнее, хотя Смед безропотно делал то, что ему велел старик. Хорошо хоть, к волдырям не пристала пока никакая зараза. А весельчак Тимми все развлекал его армейскими историями про парней, которым из-за таких вот воспалившихся волдырей потом оттяпывали ноги. Кому ступню, кому по колено, а кто и вовсе помирал. Придурок чертов. На четвертую ночь Смед спал как убитый. Он дошел до ручки и теперь засыпал, стоило ему перестать перебирать ногами.

- Начинаешь осваиваться, парень, - одобрил старик. - Мы еще сделаем из тебя настоящего мужчину!

Смед придушил бы тут же Рыбака, если б не надо было выпутываться из лямок рюкзака, чтобы добраться до его горла.

А может быть, все муки от рюкзака? Туда натолкали восемьдесят фунтов жратвы и всякого барахла. Кое-что они уже съели, но Смеду казалось, что проклятый мешок ничуточки не полегчал.

***

Они дотащились до места вскоре после полудня, на восьмой день после того, как оставили Весло. Остановившись на опушке леса, Смед окинул взглядом расстилавшееся впереди Курганье.

- Значит, об этих местах было столько пустой трепотни? Чушь собачья. Место как место.

Он сбросил на землю рюкзак, шлепнулся на него сверху, прислонился к дереву и прикрыл глаза.

- Да, нынче здесь тихо. Не то что прежде, - согласился Старый Рыбак.

- Слушай, а как тебя зовут, Старый?

- Рыбак.

- Я про фамилию.

- Рыбак нормально.

- Да нет, я про настоящую.

- Сойдет и Рыбак. Лаконичная скотина. Вдруг Тимми спросил:

- Это наше дерево торчит вон там?

- Слава Богу! Там только одно оно и есть, - ответил Талли.

- Деревце, деревце, любовь моя, - пропел Тимми. - Ты рождено, чтоб дать богатство мне.

- Послушай, Рыбак, - сказал Талли. - Думаю, мы должны хорошенько отдохнуть, прежде чем браться за дело.