Над широким крыльцом висит петух, вычеканенный из меди, тускло-золотистый в лучах солнца. На крыльце лежат два детины, лица у них прикрыты ковбойскими шляпами. Их можно принять за мертвецов, но они только мертвецки пьяны. Мы осторожно обходим лежащих и, толкнув дверь, попадаем в длинный полутемный зал. Здесь полтора десятка столиков и стойка, обитая жестью. Столы почти все пусты, за исключением двух-трех, за которыми сидят парни, обросшие колючей щетиной или уже отрастившие лохматые бороды, и пьют что-то темное - виски или пиво. На нас они не обращают никакого внимания. Мы на них тоже. Не спеша подходим к стойке, где протирает бокалы далеким от чистоты полотенцем лысый старик с недобрыми глазами.

- Два виски, - говорит Мартин, небрежно бросая на жестяную стойку монетку в двадцать сантимов.

- Два виски требуешь, так и плати вдвое, - отвечает старик.

Мартин добавляет еще одну монетку. Так мы учимся здешнему счету.

- А как насчет ночлега, папаша? - спрашиваю я.

Старик долго глядит на нас, как бы оценивая нашу кредитоспособность.

- Есть комната с кроватью, - шепелявит он. - Больше трех человек лежать в кровати не разрешается.

- Нас только двое.

- Все одно - три франка, и деньги вперед.

- Мы от Фляшона, папаша.

Старик добреет, даже улыбается, открывая беззубые десны.

- Значит, завтра с утра на погрузку? Пароход пришел из Вудвилля, знаю. Что ж, можно подождать до расчета с Фляшоном. Ужинать будете?

Ужинаем молча, хотя поговорить есть о чем. Что мы знаем о мире, куда забросила нас судьба? Что пирожок стоит пять сантимов, а полбокала виски с теплым лимонадом - двадцать? Что за десять часов работы мы получим по пять франков, из которых три нужно отдать за квартиру? Да и вообще, что можно узнать об окружающем тебя мире, если целый день таскать на спине мешки с зерном или углем, а ночью спать без просыпа на гнилой соломе?