– ??? – Мелика любознательно хлюпнула носом.

– Давай оживим того парня, которого, помнишь, возле плотины застрелили солдаты!

– Помню…

Мелике вдруг увиделось все очень отчетливо. Через кусачие заросли крапивы продирается мужчина, оголенный по пояс – у него потом вся кожа вспузырилась чесучими крапивными волдырями. Широкий лоб перевязан выцветшей засаленной тряпицей. Задыхаясь, мужчина бежит в лес, который один только и может скрыть от преследователей затравленное неистовство его движений.

Мелика вспомнила и шрамы, которые заползшими под кожу червями извивались на его резко очерченных скулах. Что они с ним делали, интересно? Пытали? И розово-красные следы от цепи на шее и запястьях (правда, их они разглядели позже, когда беглец был уже мертв – арбалетный болт пробил ему горло навылет, побег в каком-то смысле удался). И двоих всадников – по виду служилых людей – несущихся по глинистой насыпи плотины с гортанным хищным гиканьем. Один из всадников раскручивал над головой аркан, каким ловят скотину. А его приотставший товарищ на скаку делал заметки на восковой табличке – и как только умудрялся?

– Тот хоть красивый был. И сильный.

– А что нам толку с того, что он сильный? – прагматично поинтересовалась Мелика.

Она решила бить Гиту ее же оружием – «пользой», «толком», «рассуждением».

– Ну… Он будет нам обязан. И станет нашим рабом. Будет исполнять наши прихоти… – протянула Гита, мечтательно теребя бусы.

– Как же, как же! Станет он тебе рабом!. Мне папа говорил, что он из Крепости сбежал. Видать, не по нутру ему было в рабах ходить. И тебе он служить не будет, я думаю.

– Откуда тебе знать?

– Ниоткуда. Просто, если его в Крепости держали, значит он был опасный. Может, ограбил кого-то. Или убил.