- Знаете, вы можете мне не поверить, но все проще, чем вы думаете. Я беру предмет и тщательно изучаю его до мельчайших подробностей, я вникаю в его сущность, в каждую детальку, вижу все, становлюсь с ним единым целым... Ну, хм, это уже очень громко звучит, но это так.

- А потом?

- А потом? - переспросил Макс в телевизоре задумчиво. - Потом я мысленно... Нет, не мысленно, а в воображении перемещаю предмет, представляю его в другом месте, ну...

я не знаю, как сказать, но приблизительно так.

Макс, не в телевизоре, а насамомделешний, оторвался от экрана. Толик пристально смотрел на него, наконец спросил:

- Слушай, Симыч, а ты... Ты только не обижайся. Ты действительно это делаешь, или это трюк?

- Я действительно это делаю, и это можно расценивать и как трюк, только без всякого жульничества.

- Правда? - в голосе Толика сквозило недоверие.

Макс усмехнулся, несколько секунд смотрел на телевизор, где на экране все еще выплясывал Гусман со своими вопросами. Потом Макс закрыл глаза, картинка на экране застыла, потом пленка стала мотаться вперед, картинки замелькали на экране, снова замерли, и замелькали в обратном направлении, к началу передачи. Промотавшись до середины кассета остановилась, на экране замер Гусман с открытым ртом, чуть дернулся и сменился улыбающимся Максом. Толик сидел с таким же открытым ртом, как и у Гусмана.

- Как ты это делаешь? - выдавил он осипшим голосом. Галя вообще не смогла ничего сказать. Макс улыбнулся, и посмотрел на экран. Картинка ожила, и Макс с телеэкрана смеясь сообщил:

- Ха-ха, да очень просто.

- И все же, Максим Денисович?

- Знаете, вы можете мне не поверить, но все проще, чем вы думаете. Я беру предмет и тщательно изучаю его до мельчайших подробностей, я вникаю в его сущность, в каждую детальку, вижу все, становлюсь с ним единым целым... Ну, хм, это уже очень громко звучит, но это так.