Литтл с трудом пытается скрыть ужас. Камера переключается на комнату пациентки, полную цветов, коробок со сладостями и книг. От Сильвии Лавджой, вдовы миллиардера, ничего не осталось, кроме головы, к которой подсоединены трубки и провода, тянущиеся по полу; но это не сразу становится видно. Глория, очаровательная парикмахерша, стоит позади нее. Сильвия — глубокая старуха, хорошо, однако, сохранившаяся, со следами былой красоты. Она плачет.

Сильвия. Глория…

Глория. Да, мадам?

Сильвия. Вытри слезы, пока кто-нибудь не вошел.

Глория (сама чуть не плача). Да, мадам. (Вытирает слезы салфеткой.) Сильвия. Не знаю, что со мной. Вдруг стало так грустно, что я не смогла сдержаться.

Глория. Иногда каждому из нас надо поплакать.

Сильвия. Теперь прошло. Что-нибудь заметно?

Глория. Нет, нет.

Она больше не в силах сдерживать слезы. Идет к окну, чтобы Сильвия не увидела ее плачущей. Камера возвращается, чтобы показать по-больничному аккуратное, но все равно отталкивающее зрелище головы на треножнике, с проводами и трубками. Там, где должна быть грудная клетка, подвешена черная коробка с мерцающими лампочками. Вместо рук — манипуляторы. Перед головой столик, поставленный так, чтобы механические руки смогли до него достать. На столике ручка, бумага, недорешенный кроссворд и корзинка для вязания. Над головой Сильвии висит микрофон на длинной штанге.

Сильвия. Какой же я тебе кажусь выжившей из ума старухой! Глория, ты еще здесь?

Глория. Да.

Сильвия. Что-нибудь случилось?

Глория. Нет.

Сильвия. С тобой так хорошо, Глория. Я говорю это от чистого сердца.

Глория. Я тоже вас люблю.