Взялась строить скиты ночлежные, дома странноприимные, да часовни крольчачьи. Дабы калики перехожие не в наших монастырях приют и ночлег смиренно принимали, но у нее на постой становились. От того убытки наши велики, а все прибыля у вдовицы Ингельдотовой. И никакого нынче сладу с кроликопродавцами нету. Посланные мною легаты, не токмо к Свинячему Лычу допущены не были, но даже прихвостни его, ранее по дорогам попрошайничающие, встретить не соизволили, отослали к наглой бабе. Та, речи говорила глумливые, слова непотребные и насмеявшись, велела холопам своим, гнать легатов втришей. Те доныне выями двигать не спромогутся. И все то через тебя произошло, старый мерин.»

Горько читать сии гневливые строки благочинному, да ведь истинная правда в них писана. И не все еще ведал архиепископ. Совсем худо было дело.

Огорчительно взирая за убыванием прихожан и оскудением приношений, промыслил отец-игумен, радея за благо святочестной обители, поправить дела силами монастырских умельцев, мастерить чудодейные образы Кролика-Предтечи. Да заявились нежданно-негаданно гости, Ингельдотом посланные и в числе великом, не малом. Назвавшиеся монахами молодцы, на сирых схимников, плоть свою постами и молитвами умерщвляющих, отнюдь, не походили вовсе. Паче того, все росту великого, в плечах косая сажень, шеи имели бычачьи. Не святость, но ушуйничья забубенность отмечала их крепкоскулые лики, хари разбойничьи наглые. И водрузив, для всеобщего обозрения и уразумения, на дубовую столешницу пудовые свои кулачищи, эти душегубные монахи свирепо поведали, что без особого соизволения первосвятейшего друида Игнельдота, производить, равно торговать всем, что ко Зверю-Кролику даже малое отношение имеет, никому не позволительно. А соизволения такового, аббатство не имеет и иметь не сподвигнется. Посему, пускай святая братия, а паче отец-игумен, поразмыслят, что шею мылят, не только мылом единым, а петухи бывают голосистые, бывают пестрые, да бывают и красные. С тем, востребовав отступного, за причиненный ущерб Ингельдотову храму, никаким резонам и увещеваниям внимать не пожелали, загрузив, что нашлось в оскудевшем аббатстве на аббатские же подводы, уехали восвояси, покинув братию в великом смущении и расстройстве душевном пребывающую.