Им на смену появилась бабенка подушки поправлять. Виктор Петрович со своей стервой в Шпицбергеновских снегах за тем делом оголодав, нашел пришедшую очень даже. А как нагнулась, да сиськи свесила, да зад подняла, совсем Приходьке невмоготу стало, не стерпел страдалец. Взревел он, маралом весеннего гонного леса, и задирая юбку, навалился на бабу. Та вовсе не препятствовала и полковник яро овладел ею. Как пишут в иных женских романах про любовь, вошел в нее сразу, а как люди говорят — засунул по самые помидоры.
Кажись не туда попал, да дела мало. Баба сладострастно завопила, тут совсем в Приходьковской голове спьяну да соблазну помутилось, и совсем обезумев, пошел он ее драть, как сидорову козу. Уж он и любил ее, и имел ее, и трахал, и факал, и сношал, и пилил, и взувал, и харил, и дрючил и все такое прочее, что по научному коитусом называется, а как называется в народе — то всем ведомо.
Наконец кончив пежиться, блаженно отвалился, сыто рыгнул и тут же богатырски захрапел. Бабенка в раскорячку до двери еле добралась, там ждали уже ее умиленные товарки, восторженно слушавшие шумные звуки ангельской любви.
— Ну и как?
— Божественно! — Отдуваясь, трудно промолвила упревшая счастливица.
— Вестимо дело. Ангел Небесный! — С завистливой мечтательностью кивали подруги. И чтобы все было по справедливости, без обидности, тут же установили порядок, кому и когда подушки поправлять ходить.
С утра во рту было сухо, в голове шумно, в мозгах сумбурно. Под черепушкой мухи порхали, меж пальцев скакали мыши. Мелькали сюрреалистические видения — самолеты, страхопудище Зиберович, «Рай-2», темная нутреность храмины, сцены беспутной пьянки с мохнорылым, и все это наплывом заслонял крупный план нежнокожего розового бабьячего зада.