В первое мгновение он просто очень удивился. Ржавое лезвие, оказавшееся в булочке, – это было выше его понимания; ему даже не верилось, что кровь капала на пол и на руки из его рта. Булочка вывалилась из руки. Он поднялся и, наступая на разбросанные повсюду обломки, пошел в гостиную.

Его взгляд остановился на фотографии Джоан. Она лежала вверх изображением под обломками кофейного столика, стекло разбилось, и трещины, расходившиеся во все стороны, напоминали паутину. Отбросив щепки, он вытащил фотографию. Джоан улыбалась ему сквозь трещины, словно она запуталась в смертельной паутине и не понимала этого.

И тут его разобрал смех.

Вначале это был самый обыкновенный смех, но вскоре перешел в истерику. Из глаз брызнули слезы, но он трясся от хохота, как безумный, так что, казалось, мог рассыпаться на куски. Эта дикая вспышка привела к тому, что он забрызгал кровью изо рта руки, фотографию Джоан и обломки вещей в комнате.

Внезапно Кавенант отшвырнул фото подальше. Ему показалось, что Джоан наблюдает за его истерикой, а этого он хотел меньше всего. Продолжая хохотать, он выбежал из дома и бросился в лес. Даже в полубреду в глубине его сознания тлело желание, чтобы окончательный конец, который, по-видимому, был уже близок, наступил где угодно, только не на Небесной Ферме.

Добравшись до реки Греческих Праведников, он повернул и помчался с той скоростью, которую способны были развить онемевшие, неуклюже ступавшие ноги, вверх по течению, в холмы, подальше от людей, все время продолжая отчаянно хохотать.

Не раз в течение ночи он падал, споткнувшись, после чего, приходя в себя, садился, прислонясь к какому-нибудь дереву. Наконец усталость окончательно сморила его. Он заснул непробудным сном, без сновидений, и открыл глаза лишь утром, когда солнечный свет упал на его лицо.

Кавенант не сразу сообразил, кто он и где находится. Жаркий белый свет солнца опалил разум и ослепил глаза, так что он не был в состоянии разобрать, что его окружало. Услышав тонкий, жалобный плач, вскрик страха, он снова засмеялся, словно теперь ни на что другое не был способен.