Через пятнадцать минут комната заполнилась глюками. Крыша поехала у всех, даже у Моратория. Он громко визжал и носился за огромным белым котом, как две капли походившем на него самого. Шифер сидел в окружении обнаженных дев, которые пытались увести его куда-то далеко, но он все отнекивался и не хотел уходить от заветной алюминиевой кружки, в которой еще немного осталось.

- Я угол дома, - говорил себе Черношварц, лежа на диване и дрыгая ногами.

- Я угол дома, - убеждал он себя, расчесывая грудь руками.

- Уйдите все, - сказал он наклонившимся над ним четырем высохшим старухам. - Я не знаю вас.

Старухи молчали. Тогда он вскочил и бросился на стену. Но, ударившись о нее, сел на пол, обхватив голову руками и заплакал. Старухи окружили его и гладили по голове, успокаивая. Но он все плакал.

Салям смастерил себе петлю, привязал веревку к крюку, на котором держалась люстра, и повесился. Тело его стало раскачиваться, медленно поворачиваясь в такт скрипам перекрутившейся веревки.

Где-то раздобыв пятновыводитель, Епифан расцветил свои видения, и теперь они переливались всеми цветами радуги. Величавые павлины расхаживали перед ним по комнате, то и дело распуская хвосты. Шестигорбый верблюд стоял в углу возле вешалки, сверкая единственным глазом, и монотонно жевал.

А Монтуриоль почувствовал прилив доброты. Весь вечер он просидел в кресле, разговаривая с маленькой девочкой, одетой в желтое платьице, о пчелах и о цветах. Девочка улыбалась ему, и от этого на душе у него становилось тепло и радостно. Он погладил девочку по голове, поцеловал ее в лоб и спросил:

- Чего ты хочешь?

Девочка протянула ему книгу и попросила:

- Почитай мне.

Монтуриоль взял книгу, раскрыл ее на первой странице и стал читать вслух.

Никто в этом мире грязном

В твою чистоту не поверит,

Хоть ты и поешь свои песни