Он стонал, но был в сознании.

Но бой, начатый в воздухе, не был закончен. Война продолжалась.

Сначала лицом в песок рухнул фельдфебель. Закрутился юлой и упал пилот, тот самый, что спас жизни дюжине солдат.

Секундой позже воздух наполнился свинцом и шумом выстрелов: советские солдаты, прикрываясь за камни, стреляли редко, но прицельно. Немцы выпускали патроны пачками — вдруг кого-то заденет, заставит спрятаться.

По узкой полоске пляжа немцы стали отходить.

Двое, было, схватили оберлейтенанта, но тут же одного срубило выстрелом. Второй выпустил свою ношу, но успел возле раненого положить пистолет-пулемет и пару гранат. Дескать, хочешь — отстреливайся. Хочешь — подпусти и подорви.

Но танкисту было не до того — он умирал.

Время замедлилось, чувства стали острыми — выстрелы оглушали, песок колол как иглы. Солнце светило ярко, ветер холодил рану.

Впервые за четыре года войны он никуда не спешил.

Ну да, действительно, то же место, что и два года назад. Обломки самолета, на котором он прилетел, сейчас лежат, вероятно, рядом с тем самым кораблем, на который нырял тот итальянец… Как там его звали…

…Теперь вместо солдат, облеченных в «фельдграу», по пляжу ходили иные, одетые в зеленую форму.

Старшина подошел к немцу. Носком кирзового сапога отбросил гранату и пистолет-пулемет. Крикнул остальным:

— Смотри-ка, тут фриц додыхает. Пристрелить его, или пусть сам кончается?

— Да ну его… Патроны тока переводить, — отозвался кто-то издалека.

Немец не понял ничего из сказанного — он знал несколько фраз из солдатского разговорника, но этих в нем не было. Поэтому он не испугался.