Раис Ильдарович обернулся к своему охраннику и велел отпустить, наконец, скрученного Игоря:

— Пусть едет на все четыре стороны.

Игорь сердито одернул выбившуюся рубашку, зло пнул замолчавший чу-датчик, молча сел в "десятку", мотор тихо заурчал…

Когда клубы бензина рассеялись, дядя Коля поправил дачную панамку и спросил:

— Ну что, Балваныч, пошли, что-ли, выпьем? — Приподнял пакет, от которого распространялся смачный копченый дух, — Рыбкой закусим.

— Пойдем, — согласился Балваныч, замер, словно прислушиваясь к себе, и добавил: — Только я водки не буду.

Дядя Коля рассеянно почесал выглядывающее из-под скрученной узлом майки загорелое пузо и зачем-то уточнил:

— Не будешь?

— Не буду. Неохота что-то.

— Водки неохота? — не поверил дядя Коля.

— Неохота, — подтвердил Балваныч.

— Ну, значит, минералку, — предложил дядя Коля, и они направились к стеклянным дверям "Парадиза", даже не взглянув ни разу на минисупермаркет "Радость", где бутылка газировки, как известно, стоила на два рубля дешевле.

Сенька глянул вслед удаляющимся дяде Коле с Балванычем, и еще раз пожалел об исчезнувшем кастете. Потом, будто кто-то подтолкнул его под руку, открыл бархатный футляр. Долго, словно впервые, рассматривал дедовы медали, затем бережно закрыл и направился к дому.

А Раис Ильдарович еще долго стоял в стеклянных дверях своего супермаркета, глядя на то место на заплеванном асфальте, где растаял черноглазый цыганенок, и вспоминал то, о чем давно запретил себе вспоминать. Вспоминал детство. Вспоминал, как смотрели на него сестренки, когда он возвращался с улицы домой с пустыми руками. Вспоминал лица прохожих. Впрочем, почти у всех прохожих тогда было одно и то же лицо. Лицо равнодушия.

***

"Десятка" мчалась по трассе, пожиная километры широких российских просторов лысыми шинами. Игорь возвращался в столицу, выжимая педаль газа до упора, так, будто за ним гналась стая чертей.