— Бонжур, Генрих Антуанович!

Он все ж таки был историком и Генриха Наваррского узнал без труда. Правда, была в этой сцене некая ненатуральность, условность — как на старинных гравюрах или, пожалуй, в голове слабенького ученика, который судит о средневековье лишь по учебнику да еще по книгам Дюма. Но Леонид Петрович привык быть снисходительным к своим ученикам…

И еще два момента отметило сознание: Леонида Петровича никак не удивило случайное перемещение во Францию шестнадцатого века, не озаботил русский язык, которым почему-то изъяснялись в Лувре.

— Бонжур, бонжур, мосье Молёв! — откликнулся Генрих. — Рад видеть вас в Париже, который… — он хитро прищурился, — стоит обедни… Не правда ли, мон шер, хорошо сказано?

— Погодите, а какой сейчас год? — Леонид Петрович недоуменно свел брови.

— Да вы шутник! Известно какой, одна тысяча пятьсот семьдесят второй… от рождества Христова…

— Вот и попались! — Леонид Петрович назидательно уставил в грудь Генриху длинный учительский палец. — Эти исторические слова вы произнесете только через двадцать лет…

— Жаль. Хорошие слова, Ну да ладно, все равно произнесу, лишь бы случай представился: они у меня с детства на языке вертятся.

— Семьдесят второй, — пробормотал Молев. — Семьдесят второй… Что-то такое важное связано с этим годом… Ах да, послушайте, а число какое?

— Нашли момент календарем короля донимать! Десятое сегодня число. Десятое августа.

— Простите… по старому стилю или по новому? — Леонид Петрович вытер рукавом рубахи выступивший на лбу пот. От волнения он забыл, когда именно происходили реформы летосчисления.