Браун лежал на кровати, задрав ноги в пестрых носках на лакированную спинку, и посасывал трубку, пуская дым в потолок. При последних словах молодого коллеги он повернул голову и с любопытством взглянул на него.

— Если не хочешь лжесвидетельствовать, надо было идти в проповедники. Там эта проблема решается просто: прихожане громко молятся о благоденствии ближнего, а в душе мечтают, чтобы у конкурента сгорела автомастерская. Ты передаешь богу их явные пожелания, бог читает в душах тайные и не исполняет ни те, ни другие. Зато декорум соблюден и все довольны — и прихожане, и бог, и ты. Сразу предупреждаю; сюжет не мой, а Марка Твена. Не вздумай присвоить — оскандалишься.

Бедворт даже поперхнулся виски со льдом, которое он крохотными глоточками отхлебывал из высокого бокала — непременной принадлежности любой гостиницы, к какому бы разряду она ни относилась. Поспешно отставив бокал, он вскочил с кресла и встал перед Брауном в вызывающей позе, уперев руки в боки — ни дать ни взять толстуха Лорен, продавщица жареных орешков на сороковой улице в Нью-Йорке, усмехнулся про себя Браун.

— Объяснимся сразу, Дик, — голос у Бедворта сделался визгливым, как у Лорен, когда она осыпала проклятиями конкурентов, и Браун чуть не расхохотался, а потом нахмурился: его неприятно резанула эта фамильярность. — Я вовсе не такой цыпленок-идеалист, каким ты, может быть, представляешь себе выпускника университета. И понимаю, что правда — понятие относительное. Но тем не менее я хочу писать правду и только правду. И всю правду. Особенно там, где пахнет сенсацией. А ты меня этой сенсации лишил.

Он уже забыл, отметил про себя Дик, что именно я нашел эту сенсацию. И ему в голову не приходит поблагодарить за то, что я дал ему возможность выдвинуться.

— Зато я спас жизнь этим выжившим из ума старикам, как ты их называешь.