Я его почти не слышала, изо всех сил стараясь скрыть бурный восторг.

Легба переступил с ноги на ногу, и ряд эмоций, быстро сменяющих друг друга, пробежал по его лицу: раздражение, отвращение, решимость. Наконец он прочистил горло.

— Какое обеспечение, по его словам, он для вас предусмотрел? — спросил офицер. — На случай его смерти или исчезновения?

— Это оговорено в контракте, — ответила я, хотя уже поняла, что что-то нечисто.

— Могу я взглянуть на ваш экземпляр контракта?

Я молча протянула ему запястье и Легба защелкнул на нем браслет-индикатор. У самого Легбы на предплечье имелся крошечный экран с сенсорной клавиатурой, и потребовалось всего мгновение, чтобы сравнить мой экземпляр с тем, который Марголо зарегистрировал в Корпусе Сеятелей.

Потом Легба показал мне, каким образом Марголо надул меня со всем: с комнаткой, с выплатами на одежду и еду, с налогами на воздух и воду, с лечебной системой. Со всем, что он мне беспрерывно сулил этими ночами, полными боли. «Долго я не протяну, Делаф, — говорил он. — Рано или поздно я плюну, когда должен был свистнуть, и какая-нибудь тварь откусит мне голову. Торговаться с инородцами — дело опасное. Обожди немножко, и ты получишь все». Часто в такие моменты я не могла говорить, но тогда я кивала.

«Знаю, Делаф, тебе не нравится то, что мы делаем, — шептал он. — Так и должно быть, иначе ты была бы мне ни к чему».

— Скажите, — произнес Легба, уже стоя за дверью. — Что заставило вас продать контракт такому человеку, как Марголо?

Меня удивило, что ему это интересно.

— Марголо нашел меня в одном из Жилых Ковчегов. Бывал когда-нибудь на Ковчегах, Легба? Мне пришлось продраться сквозь толпу из сотни девчонок, чтобы предложить ему свой контракт. Я скорее отправлюсь в общественный эвтаназий, чем вернусь на Ковчег.