Плохо стало, только когда Гас в шесть лет пошел в школу. Барри порой думал, что больше не выдержит. Стояние в длиннющих очередях, у спортивных снарядов или у входа в искусственный сад, долгие часы, когда приходилось молчком ляпать на бумагу краски, изометрические упражнения по команде магнитофона, пение, декламация стихов. Как он мечтал о тех вечерах, когда они с Гасом сидели у телевизора. Все эти два года он, сгорая от нетерпения, ждал, когда же наконец и его примут в школу. Ему казалось, что там он опять будет вместе с Гасом, как в саду. Но эта надежда не оправдалась. Школа была этакой поточной линией, ячеистой структурой из крохотных учебных кабин, до отказа набитых электроникой -- повернуться негде. Тускло светящийся экран, скрипучий магнитофонный голос, микрофон, в который надо было отвечать, автоматическая пишущая машинка, которая отстукивала задачи на бесконечной бумажной ленте и запоминала ответы. "Ответ неверен -- вторая попытка..." Все это где-то собиралось, регистрировалось, оценивалось, сравнивалось, ведь все они были как-то связаны между собой, работали сообща или соперничали --думай, как хочешь,-- и однако были разобщены, изолированы друг от друга, каждый мог рассчитывать только на себя самого, и это когда чужой совет был бы так кстати! Групповые занятия тоже ничего не меняли, потому что и здесь главное было -- опередить других, быстрее решить задачи, добиться более высокой доли правильных ответов. С Гасом Барри не виделся совершенно.
И вновь отчаянная скука, время тянется как густая, клейкая масса, постоянное досадливое ощущение, что все зря, все бесполезно.