Поначалу он радовался каждому уроку, неизвестно почему и довольно-таки смутно воображал, что окружающий мир станет на занятиях более понятным, а значит, и более сносным. Но занимались они исключительно предметами нереальными, лежащими вне их мира. События, случившиеся в незапамятной древности, процессы, идущие где-то в недрах Земли или в глубинах Космоса, явления микромира, кристаллы, химические соединения, гены и клетки, числовые взаимосвязи, значения символов, столь же искусственных, как и обозначаемые ими предметы. Слова, которыми никто не пользовался, языки, на которых никто не говорил, мысли, которые никому не приходили в голову... Барри подчинился неизбежным приказам, считывал с дисплеев тексты, объяснял символы, появлявшиеся на экране и снова исчезавшие, печатал свои ответы и ничем не выделялся, ни в хорошем, ни в плохом. Но были и другие ребята, на которых нет-нет да и накатывало вдруг, и тогда они колотили экраны, пинали ногами клавиатуру, в клочья рвали бумажную ленту, пытались взломать электронные дверные замки. Барри вполне их понимал и даже признавался себе, что охотно сделал бы то же самое, но чересчур труслив. А вот Гас, которому он намекнул на это, презрительно тряхнул головой. "Они действуют сгоряча, необдуманно,-- сказал он.-- От того и попадаются. Так им и надо!" Значительно позже Барри волей-неволей вспомнил эти его слова: был решающий день шестидневных гонок, и Гасу непременно хотелось их увидеть. Он тогда смастерил бомбу-вонючку и, парализовав с ее помощью целый школьный этаж, весь день провел на треке. Он не попался. Барри не знал, откуда бралось недовольство. В нем жила тревога, тоска по чему-то расплывчато-туманному, о котором он знал только, что оно наверняка где-то существует. Школа в этом смысле не изменила ничего. Она попросту заняла место детского сада; как и раньше, он проводил вечера у телевизора, который все больше ему надоедал.