«Серый — это значит никакой. Не выделяющийся, не живой, не мертвый, вечно гонимый самим собой, непонятно зачем и куда». Дийк бросил тело в постель, не раздеваясь. В голове отчего-то звучали, не желали стираться обидные и злые слова: «Ты трус. Мне стыдно и противно за тебя».

«Ну и пусть. Это ж надо выдумать: наказывать за любовь изнурительным монотонным трудом! Должно быть, таким путем хитрые лорды воспитывают в народе покорность. Покорность и пофигизм… Да, он чересчур задержался здесь!»

Наки уснула прямо в полуподвале — бабища, видимо, забыла про нее, занявшись другими делами. Сдвинула вместе два стула и свернулась клубочком, накрывшись все тем же неизменным тулупом. Было тихо — остальные томящиеся здесь дети то ли уже спали, то ли были так запуганы, что вели себя неслышней и деликатней мышей.

На рассвете ее разбудило горячее и влажное прикосновение к щеке. Подняв веки, она встретилась с сияющими золотыми глазищами. От радости и нетерпения Гоа пританцовывал всеми четырьмя лапами. Дийк стоял посередине мелового круга, начерченного на грязных плитах пола. Увидев, что она проснулась, он приложил к губам палец.

Не дожидаясь приглашения, Наки спрыгнула с неудобного ложа и устремилась к нему.

— Тулуп не забудь! Там, куда мы попадем, может оказаться холодно.

Она вернулась за тулупом и снова прошествовала в меловой круг, на этот раз степенно и чинно.

— А как ты пробрался сюда?

— Сказал сторожу, что забыл в кармане тулупа кошелек с пятью золотыми, и два обещал дать ему.

— Ну и удивится же он — когда ни ты, ни Гоа не выйдете отсюда!

— Вряд ли он способен удивляться. Весь в свою хозяйку.

— А ты не хочешь забрать то, что заплатил за меня? — деловито поинтересовалась девочка.