Хозяин нахмурился. Девочку он ответом не удостоил, лишь с тяжелой усмешкой заметил промиру:

— Сестра твоя бойка не по годам. Такие плохо кончают.

— Пойдем, Наки!

Дийк вывел упиравшуюся «сестренку» за дверь. Затем вернулся.

— Я, пожалуй, сниму у тебя комнату до завтра. Сестренка устала — оттого и дерзит. Пусть отдохнет, выспится. А я прогуляюсь. Ночь такая дивная!

— Иди. Может, кого из избранных встретишь на пути — будет это добрым знаком тебе! Я вот тоже рвусь погулять, попраздновать — да помощника никак не дождусь, чтоб сменил меня — видно шибко ему там весело, дуралею…

Стоило больших трудов уговорить Наки лечь спать. Она требовала покинуть «этот жуткий, этот омерзительный мирок» тотчас же.

— Во-первых, не в моих правилах уходить из мира в мир на ночь глядя. И ты это отлично знаешь. Во-вторых, ничего страшного с тобой за ночь не случится. Смерть здесь принимают исключительно добровольно, как ты могла понять. Да и Гоа будет рядом. Наконец, в-третьих — терпеть не могу, когда мне диктуют, куда и когда мне идти и что делать.

Надувшись, Наки молча проследовала в отведенную им комнату и демонстративно улеглась прямо на пол, на старенький коврик, притянув к себе Гоа и проигнорировав пожелание доброй ночи. Рыш тут же засвистел, растерянно и укоризненно, переводя жалобный взор с хозяина на девочку и обратно.

— Спать, Гоа, — коротко велел ему промир и вышел.

Ночь и впрямь выдалась прекрасная: теплая, но не душная, расцвеченная — помимо огоньков и фонарей — огромной луной и россыпью веснушек-звезд. Дийк любил такие ночи в таких старинных ухоженных городках. Он долго гулял, стараясь не приближаться к центру — на окраинных улочках было тише, да и вместо толпы попадались лишь отдельные прохожие. Был воздух — полный незнакомых, сладких и пряных запахов, были осколки чужих жизней, проглядывавших сквозь распахнутые ставни. Не надо путешествовать из мира в мир, чтобы попасть в иное пространство — достаточно заглянуть в окна дома, мимо которого проходишь, и незнакомое бытие коснется тебя — ласковое или угрюмое, обыденное или глубокое. Впрочем, большинство окон на этот раз были закрыты — как видно, основная масса жителей праздновала, а за стенами оставались лишь немощные и больные.