Пришел он на утро в гимназию и аж челюсть вставную выронил. В те времена многие профессора заводили вставные челюсти, чтобы от простого народа опять-таки отличаться. А выронил он челюсть от того, что все вокруг про пересечение говорят, да геометрию Колину цитируют. Учитель и рад бы слово молвить, да поздно. Сам Никанор Феоктистыч о книге похвально отозвался. Скрипнул зубами учитель, да в класс пошел. И со злости выдрал князя Знаменского розгами за теорему Пифагора. Никакое дворянское слово не помогло.

А на следующий день в городок занесло проверяющего. Он, болезный, по всей России катался с ревизиями то. В Киеве вот бывал, в Екатеринбурге, в Ярославле. Сей момент из Перми прибыл. Ходит, тыкает пальцем всюду, штукатурку проверяет. Аж Никанор Феоктистыч на него смотреть забоялся. А уж помельче кто, те сразу за книги попрятались. Одни буковки золотые на виду. "Николай Лобачевский."

Заинтересовался проверяющий. Как так, сколь ни ездил, а книжицы сей нигде не наблюдал. Пока из Киева в Ярославль добирался, наука, глянь, как широко шагнула. Испугался. Покрылся испариной. Это ведь при таких делах не в заграничный Мюнхен пошлют, а на пенсию. Сиди тогда дома, пялься в четыре стены, да рогалики черствы покусывай. Не очень то на пенсию разгуляешься. "Кто это таков, Лобачевский?" - спрашивает. Все от ужаса кулаками рты позажимали. Только Никанор Феоктистыч осмелился. "Это, - говорит, - наше светило. Гений. Просвещенья дух!"

Дух так дух. С духами спорить не с руки. Так и побежал проверяющий в лавчонку книжную, куда Коля только что приволок отпечатанный дополнительный тираж. И купил проверяющий всю партию, и увез ее в столицу, чтобы подивились там на труды Колины, приняли, так сказать, к сведению.

А через месяц другой и в столице, и в Мюнхене заграничном звучали с высоких трибун мысли свежие, необычные. "Доколе, - взывал магистр геометрии, будем жить по Эвклидовски.