Снова Нилыч побледнел, аж с лица спал. Припомнил он, как богатырей ложью потчевали, колдовским зельем опаивали, чтоб вражьей силе служили они. Но царь Берендей отходчив был, скушал он румяное яблочко, красной девкой проворно поднесенное, опустился обратно на высокий трон и речь свою продолжил:

– А что Сашка-сермяжка?

– Так он, почитай, еще в прошлом году сгинул. Затащила его русалка-насмешница на дно Голубикиной речки.

– А Ерема - кабанье копыто?

– А этот по осени напился пьян и похвалялся, что всех кикимор в Лысом болоте передавит.

– И что?

– Уморили его нечистые. Затянули в трясину и утащили на дно.

– То-то они в Лысом болоте так расшумелись: силу свою почуяли. Вот ведь незадача, и кого послать-то на Змея, неведомо. А волхв-то... Мол, узнать надобно, может, чудище иным каким способом унять можно. Ну да не оскудела еще земля Яснолесья богатырями. Нилыч, зови писаря!

– Тут я.

– Пиши указ: "Я, царь Яснолесья Берендей 17, означаю свою царскую волю: всем яснолесским богатырям на бой идти на Чудище-Змеище, чтоб отрубить его голову поганую да стереть его с лица земли нашей. Который богатырь того Змея победит да землю родную от этой напасти защитит, тот получит в жены царевну Катерину и станет царевым богатырем на жалованьи."

Тут Катерина за дверьми разревелась пуще прежнего, в светлицу вбегала, сердито царю пеняла:

– Это что ж я, вещь бессловесная, чтоб меня замуж выдавать за богатыря неведомого без моего на то согласия.

– Тихо, тихо, доченька, - отмахивался царь. - Ты ж сама видишь, какие времена пошли. Совсем богатырей при царской армии не осталось. А ежли который богатырь Змея победит - и тебе муж будет не какой-нибудь охламон, а человек серьезный.

– Не желаю за глаза соглашаться! - затопала царевна ногами, слезы разбрызгивая. - Я царская дочь или не царская?

Тяжело вздохнул царь, махнул рукой писарю: