И саваны развеваются на угловатых плечах, белесые покрывала смерти. Развеваются во мгле, распадаясь клочьями.

Приснодева, убереги!

Уже не тихая тревога, но режущий нутро ужас рождается где-то под сердцем, постыдно и неумолимо подступая к рассудку. Меркнет разум, превращая человека в готовую закричать, заметаться без смысла и без толку тварь. Теперь понятен твой плачущий визг, Буланый, и господин больше не может, да и не посмеет, винить тебя. И поздно уже поворачивать назад. И не от кого ждать помощи.

Ведь никто не помог тану Оуэну из Мак-Дугалов…

…Высоко подняв секиру кильдунских танов, кинулся на злобное скопище бесстрашный Оуэн и показал отродью ада ярость гэльского боя. Сердце его молчало, как и подобает сердцу воина в час битвы; разумом же не ощущал опасности гэл, ибо не имел разума. И потому смеялся ап Ллевеллин, нанося удары и не понимая, что настал его последний час. И рубил он мертвых, как живых, не ведая разницы и не зная, что должен устрашиться. Мертвецы же, ощутив бессилие свое против небоящегося, расступились, пропуская отважного тана к своему повелителю, дабы смирил порыв Мак-Дугала сам Демон Ужаса…

Однако… отчего еще не помутился разум? Почему светлы мысли? Ведь уже давно, как сказано в легенде, пришло время воющей плоти катиться по мятой траве, отдавшись во власть неизбежному!

Гуго фон Вальдбург рывком выдернул меч, глубоко вошедший в землю. Быть может?.. Да! Только в этом объяснение. Оуэн не умел понять, что пришла смерть, он пошел на нее с топором — и нечисть не смогла подступиться к кильдунскому тану, бессильная перед безумием.

Среди фон Вальдбургов не бывало глупцов. Но, имея разум, не боится Гуго. Не великая ли тоска, грызущая сердце, защищает его?

Но если так…

И, вплетаясь в невнятный лепет, подкрадывающийся с колыханием бледных теней, зашептал что-то свое родовой меч фон Вальдбургов, медленно выползая из плена ножен.