Подняв забрало, пошел Гуго фон Вальдбург навстречу призракам. Разум, отбросив страх, повелел руке принять бой. Но рука сообразила раньше. Вот в чем спасенье! Чем меч баварца хуже гэльского топора? Разве напрасно освящал крестовидную рукоять епископ славного Майнца? И так ли уж ничтожна пред ликом преисподней слеза Магдалины, омывшая лезвие при закалке? А обрезок ногтя святого Павла, вделанный в основание клинка, — с каких пор не страшен он нечисти?!

Бойтесь, адские ублюдки: я иду!

И ворвался бесстрашный в медленное колебание белесого бесплотья. Рванулась вверх, к кронам, веселая сталь, вспорола тьму и пошла плясать, рассекая костлявые руки. Падали и вновь взметались лоскутами тумана саваны, бесшумно распадались в клочья неживого и, струясь, опадали наземь, и нечто скользкое ползло по сапогам, пытаясь проникнуть к коже через сочленения доспехов.

А Гуго рубил, забыв обо всем, и великая тоска, защитив разум, укрепляла руку рыцаря в неравном бою. Будь здесь хоть немного света! — как яростно метались бы блики, отскакивая от лезвия, выписывающего прихотливые узоры…

И дрогнула нечисть, расползлось бесплотье, уступая дорогу.

Вот стоит на пригорке тот, кто послал в битву сатанинское воинство. Серой шерстью обросло могучее тело, пламенеют глаза и на волчьемордой голове искрятся синими огнями тонкие витые рога. Еще двое, подобные во всем, лежат на земле бездыханно, раскинув лапы. Ах, тан Оуэн, как же ты упустил третьего, покончив с двумя? Вот в чем смысл слов сказителя: путь чист и не чист; расчищен, но не очищен. Быть может, напуганный бесстрашием мощи твоей, спрятался мерзейший в глуби болот? Но в таком случае, дьявольщина, клянусь устами Пречистой! — ты поторопилась выйти оттуда!

Лицом к лицу с демоном встал Гуго фон Вальдбург. Огнем полыхнули глаза-плошки, пронзительный визг рассек уши, опрокидывая баварца наземь, но всего лишь мгновением раньше рухнул меч на макушку демона и выбил из нее искры и скрежет, сметая тонкие рога.