Навестить прихворнувшего Еропкина поручили Алмазову. Он с трудом отыскал нужную квартиру по адресу, взятому в отделе кадров, и, прижимая к животу кулек с яблоками, купленными на рынке, позвонил. Дверь тотчас отворилась. Дама средних лет в цветастом халатике ощупала Алмазова строгим взглядом.

— К Еропкину? Два коротких! — и захлопнула дверь. Пришлось исправляться. Комната Еропкина, длинная, как школьный урок, вмещала старую железную кровать, столик и табурет. На столе — холостяцкий натюрморт — немытый стакан, тарелка с окурками, трепаный томик детектива без обложки.

— Зашел взглянуть, как живешь…

— Гляди, — согласился Еропкин. — Может чаю? — и не дожидаясь ответа, он добыл из под кровати закопченный чайник и отправился с ним на кухню. Алмазов прошелся по комнате. Обои заменяли старые газеты. Но читать их было несподручно, так как Еропкин наклеил их, в основном, вверх ногами… На стене около Гвоздя, исполняющего обязанности вешалки, висело овальное зеркальце в толстой металлической раме, занавешенное почему-то синей тряпицей.

«Ну, Еропкин! Уж и поглядеть на себя не желает!» — подивился Алмазов и слегка отогнул тряпку. И оторопел. Из стеклянной глубины на него таращился очень худой мужчина с плоским тазиком на голове.

В коридоре послышались шаги и ворчание Еропкина, и Алмазов, изготовившись к чаепитию, занял позицию на табурете, оставив хозяину кровать.

Чай был жидкий и несладкий.

— Ну и квартирка у тебя, Еропкин! Семьей бы тебе обзавестись…

— Без любви не могу! — отозвался Еропкин.

— Неужели никто до сих пор не приглянулся? Не поверю.