— Было. Нравилась мне одна, — сознался Еропкин. — А взглянул повнимательнее, — тут Еропкин кинул быстрый взгляд на занавешенное тряпкой зеркало — оказалась она полным ничтожеством.

— Зря ты так, Еропкин. Ведь ошибиться то легко…

— Я-то могу, конечно, ошибиться, а вот оно, — он снова поглядел на зеркало, — оно всегда правду скажет.

— Ну, ты даешь, Еропкин! Я тут взглянул невзначай. И заместо себя в зеркале мужика тощего с тазиком на голове увидел. А я, сам видишь, в теле, и на голове обычно шляпу кошу.

— Все донкихотствуешь, Пал Палыч. Вот и видится тебе. А с ней… Если бы хоть уродина какая привиделась. А то ведь НИЧЕГО! Пустота… Аж жуть. А ведь это — Зеркало Души. Меня один друг просил дома подержать. Хотел спутников себе подобрать в какой-то поход. Да так и не воспользовался по какой-то причине. А я решил; пусть висит, есть не просит.

Алмазов осторожно подобрался к зеркалу, отвернул тряпицу. На него уныло пялился давешний худущий тип. И больше в комнате не было никого. Ни души… Хотя… на кровати, в натуре занятой Еропкиным, громоздился старый облезлый арифмометр.

ЧАСЫ

В субботу, 18 июля прошлого года Сидоркин впервые объявился на «туче» — пестром и многолюдном сборище книжников, книголюбов, книгочеев, книжных червей и книжных жучков, регулярно каждую неделю собирающихся на окраине города в старом запущенном сквере. Сидоркин, сутулый мужчина лет сорока, в мятом клетчатом костюме, индифферентно бродил среди разложенных на траве новеньких томиков Агаты Кристи, Чейза и Рекса Стаута, и только приметив нечто потрепанное и старое оживлялся и склонившись, осторожно брал книжку в руки. Листал, интересовался стоимостью, и вздохнув, всегда клал обратно. Даже если за книжку просили по-божески, учитывая их плохой товарный вид. Порой доставал блокнот и что-то там отмечал, приводя в смятение владельца книги. Итак, Сидоркин ничего не покупал. Зато выяснилось, что он многое может предложить.