Тогда она показалась мне похожей на васнецовскую Аленушку, и я почему-то начал жалеть ее. В тот сеанс уже ничего, кроме двух-трех малозначащих фраз, я не добился. Мою Аленушку или сильно обидели (возможно, посадив в этот аквариум), или с самого начала ее жизнь была такой же тяжелой, как начало нашего, кгм, психоконтакта. Она попрощалась со мной и скрылась в водорослях. Большой желтый слизняк отлепился от стены и медленно упал в оставленный от ноги след. За обедом Семен хвастался своими успехами. - Полное духовное согласие! - Слова эти он, наверное, уже выкрикивал в пятый раз. - Жаль, не мог пожать ему ручки. Говорю, мол, хороший ты парень, прямо о'кей, все прекрасно, ты мне нравишься, а он, понимаешь, даже начал плакать.- Семен заикнулся. - В воде, конечно, слез не было видно, но я понял - плачет. - Он поддел в тарелке макаронину и вытянул ее чуть ли не на полметра вверх.- А у тебя как? - Так.- Я пожал плечами. Мне вдруг очень не захотелось говорить с Семеном об аборигенке. - Ясно. - Он засосал макаронину. - Ты всегда был неудачник, Иг. Но я, как разберусь со своим, помогу тебе. - Не надо.- Я слишком поспешно отодвинул тарелку. - А-а-а. Понимаю. Значит, у тебя - она. Понимаю. О-на. Я вспыхнул. Семен неопределенно усмехнулся, и я до вечера бился в догадках, что означала эта его ухмылка. Чуть попозже он выдал следующую многозначительную сентенцию: - Понимаешь, дорогой, я всегда не любил разговоры о целях и средствах и никогда не начинал их сам, но на что не пойдешь ради хо-орошего человека? Ведь правда? И мы всегда такие рыхлые, когда начинаем сюсюкать о черном и белом на этом восхитительном пути... Нечто подобное. С сумерками опять зарядил дождь. Я смотрел в иллюминатор на океан, и он уже не казался мне таким неприветливым, как вчера. База находилась в небольшой, насквозь мокрой роще, гладкий каменистый берег опускался к пенящейся зеленоватой кромке воды. Какая-то птица пролетела над деревьями. Оказывается, здесь есть еще и птицы.