Приказ сдаваться должен был отдать сам герцог, а он тянул время, потому что тоже не мог это сделать. Традиции горцев требовали, чтобы правитель спросил своих приближенных – он и спрашивал, но никто не рвался отвечать.

Герцог стал спрашивать поодиночке – каждый встает и говорит, что надо держаться, что кончатся патроны – будем из кремневых ружей палить, пороху и свинца в городе до черта; и каждый при этом не в глаза герцогу, а в сторону смотрит. Лишь самый молодой из экспертов (только-только перед войной получил кандидатскую степень) единственный сказал то же самое, глаз не отводя: что думал, то и сказал.

Последнее слово оставалось за герцогом. Все ждали, глядя на него, а он смотрел перед собой, никого не замечая, и вел разговор со своим внутренним голосом.

«Ну, что ты скажешь по этому поводу, Сигизмунд?» – спрашивал герцог. (Он звал своего внутреннего собеседника Сигизмундом. Тот, в свою очередь, называл герцога Вольдемаром, хотя у него было другое имя.)

«Скажу я тебе, Вольдемар, что дела твои хуже некуда. У императора преимущество и техническое, и численное.»

«Но город-то ему не взять! Ни штурмом, ни измором. Пороха в самом деле до черта, зерна тоже, у людей огороды, парники, куры, кролики, даже козы есть. В городе колодцы, без воды не останемся. Года два – два с половиной можно держаться на этих запасах. Не будет же он столько здесь сидеть!»

«С учетом кошек, собак и крыс в амбарах – года три.»

«Ты можешь, в конце концов, говорить серьезно?!»

«Могу. Не будет он штурмовать город. Он вообще не мастерством берет, а массой давит. Будет стрелять по нам, а в кого попадет – тот покойник. А сидеть можно хоть два года, хоть три, хоть десять – пока всех не перестреляешь. Торопиться некуда.»

«По данным разведки, за одного нашего он теряет от девяти до тринадцати своих.»

«Вольдемар, у него в империи народа в восемьсот раз больше, чем у тебя. В восемьсот! Это, считай, неограниченные людские ресурсы. И патронов без счета, а у тебя они скоро кончатся, и тогда у него будет еще и моральное преимущество.»